Фото
Семейный сайт Евгения Петровича Барышникова,
учёного-литературоведа, педагога, исследователя творчества Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, И.С. Тургенева
одного из основоположников современного толстоведения.
1929 - 1991

Главная
Биография
Из работ
Публикации
Чтения, конференции, симпозиумы
Друзья, коллеги, ученики
Фотоальбом
Контакты



Прежняя версия сайта
СЛОВО ОБ УЧИТЕЛЕ: Е.П. БАРЫШНИКОВ
Валеев Н.М.

Евгений Петрович Барышников родился 9 октября 1929 г. в г. Новочеркасске Ростовской области, скончался после непродолжительной тяжелой болезни 10 августа 1991 г. Похоронен на Краснокаменском кладбище близ Гурзуфа в Крыму. Отец – казачий офицер Георгий Ефремов, вскоре после рождения сына был расстрелян большевиками. Мать – Лидия Матвеевна Пахомова (1903–1990), дочь известного дореволюционного казачьего офицера, работала учителем географии в школе. Приемный отец – Барышников Петр Гаврилович – заведующий гороно и учитель истории вечерней школы усыновил Женю. В 1936 г. он был необоснованно репрессирован по «делу Тухачевского», также расстрелян. Семья сильно бедствовала. Мать одна старалась поставить на ноги троих детей, и ей это в полной мере удалось. В 1949 г. Евгений поступил на филологический факультет Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, который окончил в 1955 г. С 1955 по 1962 гг. работал учителем русского языка и литературы и завучем Краснокаменской школы Гурзуфа. В 1962 г. зачислен в аспирантуру Московского госпединститута им. В.И. Ленина (научный руководитель – профессор К.Н. Ломунов), по окончании которой распределен приказом Министерства просвещения РСФСР от 1 июня 1965 г. в Елабужский госпединститут на должность старшего преподавателя кафедры русской и зарубежной литературы. В 1967 г. защитил кандидатскую диссертацию и переведен на должность доцента кафедры. В 1970 г., как избранный по конкурсу, назначен на должность доцента аналогичной кафедры Липецкого госпединститута. В 1987 г. переведен на должность профессора, а в 1990 г. – избран на должность заведующего кафедрой в Липецком ГПИ.
За этой достаточно обыкновенной для той эпохи жизненной судьбой не видно масштаба личности Е.П. Барышникова, который был ярчайшим представителем русской советской интеллигенции своей эпохи. И свидетельств тому – множество. В МГУ он учился вместе с В.В. Кожиновым, П.В. Палиевским, С.Г. Бочаровым, Г.Д. Гачевым и был человеком их уровня эрудиции, культуры, был их очень почитаемым собеседником и единомышленником. Но в силу сложившихся обстоятельств, остался в тени. Его именитые друзья – москвичи – оказались в центре литературной и даже общественной жизни огромной страны, активно влияя на формирование патриотического мировоззрения у тысяч и тысяч своих соплеменников, а Евгений Петрович был распределен в глубокую провинцию и лишь издалека наблюдал за успехами своих однокашников. При более счастливом раскладе и он мог быть столь же известным, как В.В. Кожинов, П.В. Палиевский, С.Г. Бочаров… В 1967 г. по окончании средней школы в родном г. Чистополе ТАССР я поступил на первый курс русского отделения филологического факультета Елабужского госпединститута, где уже третий год преподавал мой будущий учитель, наставник, друг. Первокурсники, как мне кажется, после школьной вольницы и учительской опеки робко и с опаской воспринимают новое окружение, свою полную самостоятельность, когда рядом нет любящих и заботливых родителей. Во всяком случае, мои ощущения были именно такими. Помню постоянное чувство голода: денег – стипендии 26 рублей и 10–15 рублей, присылаемых родителями, – катастрофически не хватало. Первая сессия очень пугала: разные предметы, разные преподаватели, у каждого свой подход, свои требования – иногда чрезмерно завышенные (как я сейчас это оцениваю). Уровень собственной эрудиции, вынесенный, наработанный в школе, к сожалению, оставляет желать лучшего. В вузе это понимаешь быстро, но локоть близко, а не укусишь…
И тут – без всякого преувеличения, один из самых талантливых преподавателей-филологов института за все время его существования – Е.П. Барышников. Сосредоточенный, неулыбчивый, хотя все студенты сердцем ощущали, что добрый. Глас народный, т.е. наших предшественников, подтверждал, что на экзаменах он не злобствует, не «топит». Теоретический курс «Введение в литературоведение», очень серьезно читаемый им на первом курсе, некоторым из нас показался слишком заумным, и вместо того, чтобы вынести хороший запас новых знаний по теории литературы, многие из нас просто «прошли» его. «Тройки» для посредственных студентов он не жалел, и это вполне устраивало большинство. Но со взрослением приходит и новое видение человека, преподавателя, новое восприятие читаемых им курсов. На 3-м курсе Евгений Петрович читал нам историю русской литературы второй половины ХIХ в. О нем самом, как легенде вуза, под зависть коллег, уже говорили все что-либо смыслящие в литературе. Его лекции, – даже если это была первая пара (мучение – вставать в 7 утра после шумных чаепитий до часу-двух ночи), – мы не пропускали. Активно посещали занятия кружка по русской литературе при СНО (студенческом научном обществе), которые вел он. И как вел! Позже я спрашивал своего учителя, не было ли у него опасения, что кто-либо донесет «куда следует» содержательную суть кружковой работы? Он ответил, что были такие опасения, но както не хотелось верить, что кто-то из столь увлеченной молодежи может донести. И ведь как-то обошлось, к чести елабужского студенчества той поры! Не донесли! А было что сообщить компетентным органам о религиозно-философско-литературных семинарах, проводимых Евгением Петровичем.
(Кстати, после переезда Е.П. Барышникова в Липецкий пединститут, я на время раздобыл в Москве (у В.В. Кожинова) «Самопознание» Н.А. Бердяева и 3-й том «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына и привез в Елабугу. Видимо, очень уж хотелось мне похвалиться запрещенной литературой, и я, на свою беду, дал почитать солженицынскую книгу двум своим одногруппницам. В результате, дня через два на столе, куда в общежитии клали нашу почту, я (и многие другие) увидел повестку – вызов в КГБ. На мое счастье, тогдашний начальник этого страшного органа Александр Дьяченко оказался очень приличным и умным человеком. Он вник в мою биографию, сказал, что ему жалко меня и моих тружеников-родителей, а потому порекомендовал никогда и никому не давать подобной литературы, да и самому остерегаться впредь таких «подвигов», чтобы не переломать свою судьбу и карьеру нормального человека. До хорошего это не доведет. А будь на его месте один из ретивых его коллег-последователей, жаждущих отличиться, – меня в лучшем случае отчислили бы из вуза с «волчьим билетом»).
Е.П. Барышников говорил, что, будучи активным участником семинаров Н.К. Гудзия, в годы учебы в МГУ, как главное для себя, вынес стремление учителя научить молодежь мыслить, вырабатывать свое мировоззрение, уметь отстаивать свое мнение. Нам, провинциальным студентам, Евгений Петрович старался привить те же качества. Он открыто говорил с нами о Достоевском и его религиозном миросозерцании, комментировал знаменитую «Легенду о великом инквизиторе», ее трактовку В.В. Розановым… Я писал под его руководством курсовую работу на тему «К проблеме полифонизма в творчестве Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого». Пытался в меру своих сил осмыслить замечательный труд М.М. Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского», разумеется, активно обсуждая его с моим учителем. Он привил мне любовь к книге, особенно к старой книге. Ввел в круг своего чтения. А это были И.В. Киреевский, А.С. Хомяков, К.С. и И.С. Аксаковы, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, П.А. Флоренский, Е.Н. и С.Н. Трубецкие, С.Л. Франк, В.Ф. Эрн, В.В. Зеньковский, Н.О. Лосский, В.В. Розанов и мн. др. «Добывать» их работы, опубликованные в основном в дореволюционной периодике или в издательстве «Путь», было чрезвычайно непросто, тем более в провинциальном городке, где в институтской и районной библиотеках этих книг просто не было. Были они в замечательной научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского Казанского госуниверситета, в Государственной библиотеке СССР им. В.И. Ленина, куда я – студент 3-го, а затем 4-го курса и ездил. Там я переписывал от руки статьи названных мыслителей из «Русской мысли», «Логоса», «Нового пути», «Полярной звезды», «Вопросов жизни» и др. и привозил в Елабугу невиданное в ЕГПИ чтение, перепечатывал их на пишущей машинке и для своего учителя. Мы их бурно обсуждали, стараясь применить даже к текущей научной работе. С радостью вспоминаю, как на студенческой научной конференции, в присутствии нескольких преподавателей, далеких от взглядов моих кумиров того времени, я приводил бердяевские мысли о Достоевском, приписывая их, например, Писареву…
После отъезда Евгения Петровича в Липецк, мы, его кружковцы, осиротели, но для меня началась новая жизнь – по переписке. С ноября 1970 г. по конец 1990 г., два десятилетия общались мы по переписке. Ныне в моем домашнем архиве 200 писем моего удивительного собеседника, и более 250 – моих посланий ему (их после его до обидного преждевременного ухода вернула мне Галина Ивановна, его вдова). Письма Евгения Петровича – живое свидетельство настоящего высококлассного педагогического эксперимента – дистанционного обучения (это 40 лет назад) студента, затем учителя средней школы, ассистента ЕГПИ, аспиранта Института языка, литературы и истории им. Г. Ибрагимова Казанского филиала АН СССР, старшего преподавателя ЕГПИ и т.д.
Тематика эпистолярных собеседований год от года осложнялась, диалог становился двусторонним, поскольку и я, проработав и осмыслив огромный массив русской религиозно-философской литературы, разумеется, не мог оставаться на прежнем уровне.
Были, конечно же, и встречи. За 20 лет я раз 12–13 побывал в Липецке, – неуютном городе, насквозь прокопченном огромным металлургическим комбинатом. Бывал я и в педагогическом институте, где моего учителя бессовестным образом эксплуатировал зав. кафедрой, установив большую нагрузку, ежегодно направляя со студентами на сельхозработы и даже на овощные базы, перебирать гнилую картошку, лук, морковь и т.п. На педпрактику его также направляли в основном в сельскую местность. Делалось все это сознательно, во-первых, чтобы показать, кто в доме хозяин, во-вторых, чтобы не допустить конкурента до защиты докторской диссертации. К сожалению, недруги преуспели в своих недобрых деяниях.
Евгений Петрович, который перебрался в Липецк, чтобы быть поближе к своим московским друзьям-однокашникам, оказался в еще большей провинции, чем Елабуга, где творческая атмосфера была намного приличнее, и отношение к нему – более доброжелательное. Не было бесконечных интриг и всяческих гнусных инсинуаций вокруг большого настоящего ученого, в которые он попал, переехав в Липецк. Противостоять силам зла он не мог в силу своей интеллигентности и доброты, удивительного смирения перед ударами судьбы, считая их по-христиански воздаянием за грехи.
Письма Е.П. Барышникова ко мне свидетельствуют о его редкостной человечности, педагогическом таланте, бескорыстном стремлении помочь ближнему, ученику сориентироваться в окружающем мире, выработать свое мировоззрение. Наверное, если их издать параллельными планами, получилась бы занятная и поучительная книга. Но это, вероятнее всего, дело будущего и, наверное, далекого.
В 2014 г., с задержкой в три десятилетия, опубликовано исследование Е.П. Барышникова «Образная концепция мира в прозе Л.Н. Толстого», которое, несмотря на прошедшие годы, многое скажет специалистам и всем, интересующимся творчеством Льва Толстого. Для меня же издание этой многострадальной и долгожданной книги – исполнение обета, данного самому себе: при малейшей возможности донести до читателя дело жизни моего Учителя, его замечательное слово о великом классике русской литературы. Очень сожалею и прошу прощения, что по различным обстоятельствам (безвременья, безденежья) не сделал этого давно.
Лидия Дмитриевна Опульская (1925–2003), видный специалист по творчеству Л.Н. Толстого, текстолог, член-корреспондент РАН, в своей рецензии совершенно справедливо назвала автора рукописи серьезным и талантливым исследователем, а его труд – без сомнения, достойным публикации. Далее она дала высокую оценку концепции Е.П. Барышникова, которая, по ее авторитетному мнению, заслуживает бесспорного одобрения. «Главная ее ценность – в целостном, системном подходе к творчеству Толстого. Советское толстоведение давно отказалось от теории «двух Толстых», т.е. великого художника и слабого мыслителя, но анализировать его наследие в диалектическом единстве еще далеко не всегда удается. Автору рассматриваемой рукописи это удалось».
Столь серьезные оценки в советскую эпоху просто так не раздавались. Наука не знала комплиментарности, не была продажной и предугадываемой. Также, как и ученые звания, которые невозможно было купить ни за какие деньги. Или ты ученый, у тебя есть свой путь, и тебе открыта дорога в большую науку, или ты не имеешь права претендовать на это высокое звание. Именно поэтому отзыв Л.Д. Опульской нужно воспринимать таким, каков он есть.
10 августа 1999 г. мы с женой и дочерью, не договариваясь заранее, приехали из Ялты, где отдыхали, в Гурзуф, навестить Галину Ивановну, вдову Евгения Петровича, и сыновей их Вадима и Игоря, гостивших у матери. По чудесному стечению обстоятельств, этот день оказался днем памяти моего учителя, на могилу которого мы и съездили поклониться вместе с сыновьями. Скромная могила на гористом кладбище, скромный труженик науки, которому не дали в полный голос сказать свое столь нужное всем нам слово, а оно было делом его жизни. Да будет земля ему пухом, а сдержанное, но полное страсти слово его – памятником ему, его подвижническому служению науке и всем нам!