Фото
Семейный сайт Евгения Петровича Барышникова,
учёного-литературоведа, педагога, исследователя творчества Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, И.С. Тургенева
одного из основоположников современного толстоведения.
1929 - 1991

Главная
Биография
Из работ
Публикации
Чтения, конференции, симпозиумы
Друзья, коллеги, ученики
Фотоальбом
Контакты



Прежняя версия сайта
Из работ

 

 
ПРЕДИСЛОВИЕ


Предмет нашего исследования – образная концепция, составляющая внутреннюю основу прозаических произведений Толстого, тот интегрирующий взгляд на жизнь, события эпохи, который придает повествованию внутреннюю целостность. Полная характеристика образной концепции невозможна без постоянного сопоставления теоретических взглядов, выраженных писателем с достаточной степенью рациональной ясности, с теми рабочими установками, которые остались теоретически не сформулированными и выступают как "имманентная" основа произведения. Изучению подлежит и то, что думал и знал о себе автор, и то, что мы узнаем через его художественные тексты.
Как обстоит дело с изучением образной концепции Толстого в науке до сих пор? Советское литературоведение все более плодотворно решает задачу, поставленную В.И. Лениным: при анализе и оценке творчества Толстого учитывать всю "совокупность его взглядов, взятых как целое" . Особенно заметные успехи на этом пути достигнуты за последние два десятилетия. Впереди большая работа по изучению факторов целостности, которыми держится единство толстовских художественных взглядов. Достаточно сослаться на один пример. В сознание миллионов читателей "Война и мир" навсегда вошла как эпопея, утверждающая согласие, содружество, мир в качестве нормы отношений между людьми, но только благодаря усилиям советских исследователей, мы узнали, насколько "могучей смысловой скрепой в толстовском эпосе" является само слово "мир" – оно пронизывает собой сложную многослойную структуру, соединяя ее в целое и позволяя с большей полнотой учитывать все, что объективно в ней содержится.
Исследование смыслов текста, которые не были эксплицитно выявлены автором и остаются его подспудной методологической основой – многообещающая задача толстоведения.
Из этого не следует, что менее интересны для нас те художественные смыслы, которые выявлены и прокомментированы автором. Толстой известен как писатель высокого уровня самосознания и самопознания, прислушиваться к его мнениям о себе в любом случае – дело поучительное. И как раз в этом отношении многое из того, что лежит буквально на виду, еще по-настоящему не учтено, теоретически не освоено. Возможно, исследователей отпугивает присутствие за художественными смыслами каких-то дополнительных, философских перспектив, уводящих за границы литературоведения. Такие опасения можно понять, толстовская широта, конечно, связана для историка литературы с опасностью утраты ясных границ предмета. Тем насущнее задача придерживаться ленинских принципов анализа, не уступая места расплывчатому пересказу общих историко-культурных концепций. В то же время следует обратить внимание, что история идей, духовных исканий Толстого (все равно, выражены они художественно или публицистически) изучена значительно лучше, чем его элементарные житейские представления о судьбе человека, о целях и границах самоутверждения в мире. В первом случае речь идет о взаимоотношениях со своим классом и народом, о переходе на позиции патриархального крестьянства, во втором – о тех вопросах, которые часто называют "детскими". Вспомним, как мучило Пьера Безухова непонимание чего-то самого элементарного в жизни: "Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?" ("Война и мир", т.2, ч.2, гл.1). Чтобы ответить на эти вопросы, нужен опыт повседневной работы по уяснению своей точки зрения на мир, нужен живой процесс формирования, говоря словами Маркса, "простых законов нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица" . Обе сферы – идеология и элементарная культурная активность неотделимы друг от друга, но связь между ними далеко не простая.
Достаточно сказать, что даже темпы самопознания, выявления своих внутренних возможностей различны в каждой из них. Адвокатом стомиллионного земледельческого народа Толстой по-настоящему осознал себя в поздний период своей жизни, зато решительные шаги в нравственном самоопределении были сделаны еще в молодости, накануне выхода из университета, в 1847г., и с новой силой – через 10 лет, когда умудренному севастопольским опытом писателю удалось выявить свою индивидуальную неповторимость на фоне всего того, что он успел понять и совершить в мире. Выработанная тогда воля к совершенствованию, идея личной ответственности перед лицом социальных проблем создали устойчивые навыки непредвзятого отношения к окружающему. А это в свою очередь послужило предпосылкой для серьезного отношения не только к своему будущему, но и к судьбам страны и народа. Здесь общий исток толстовской культурно-исторической активности. Не случайно именно с 1857г. Толстой все серьезнее принимает к сердцу народные чаяния, которые Ленин характеризовал как стремление "расчистить землю, создать на месте полицейски-классового государства общежитие свободных и равноправных мелких крестьян'' . И тут "практический человек", каким считал себя Толстой, оказался антиподом либерализма: если заветная цель последнего сводилась к просвещению и европеизации страны, то для Толстого будущность народа связана с феноменом "казачества", о чем специальный разговор еще впереди. Так решающие сдвиги в самопознании стимулировали социальное решение этических проблем, устами Толстого все слышнее и отчетливее начинала говорить масса трудового крестьянского народа.
Нет спору, различие между частным и общественным в мировоззрении писателя нельзя преувеличивать. Ленин подчеркивал, что противоречия во взглядах Толстого "не противоречия его только личной мысли" , они связаны с условиями существования патриархальной крестьянской стихии. "Личные интересы настоящего" не могут не считаться с "интересом общим", но всякий раз индивидуально, и важно понять, как именно. Возникает потребность в методологическом принципе: различать, чтобы знать, как связано. Перспективность такого подхода гарантируется опытом самого писателя, впервые разложившего литературный характер, общепризнанную единицу художественного измерения, на ряд психологических состояний или "положений". За подобным творческим жестом, сравнимым с расщеплением атомного ядра, современная наука усматривает попытку "найти простейшие единицы душевной жизни человека, которые были бы по существу своему общечеловеческими" . Толстой, по его же словам, "сопрягает" "мелочность" в описании подобных элементарных единиц с "генерализацией" – широким эпическим размахом событий и обобщений, объясняя одно через другое. Так ему удается избежать самоцельной "мелочности", ничего не знающей о своей роли в составе целого, и самоцельной "генерализации", парящей над событиями и равнодушной к их атомарному психологическому составу. Перенося изображаемое с помощью смены фокусов из одного плана в другой, он достигает редчайшего стереоскопического эффекта: иллюзии "двойной жизни" человека, вынужденного самоопределяться в общественной среде, и, вместе с тем, пребывающего в напряженных связях с повторяющимися, вечными ситуациями любви и смерти, жизни для себя и жизни для других и т.п. В искусстве "сопряжения" или "диалектики души" (если воспользоваться более привычным термином) тайна обаяния Толстого-реалиста, его важный шаг вперед в художественном развитии человечества.
Назревшая задача толстоведения – анализ таких аспектов "диалектики души", как история самосовершенствования писателя и его героев; эволюция непротивленческих представлений Толстого от первичных (непротивление природе) до развитой теории "непротивления злу насилием", концепции воскресения, любви, "истинной жизни", "воспоминания", а также тщеславия, деспотизма, "похоти", понимаемых в качестве элементарных зол социальной жизни, – все они становятся эмблемами самопознания. Следует уточнить, ставшую привычной фразу "о воскресении" как важнейшей теме позднего Толстого : очевидно, точнее было бы считать эту тему проходящей через все творчество, однако далеко не сразу художественно эксплицированной, и это требует развернутой аргументации.
В середине века простые законы нравственности и справедливости все больше для творцов русского классического реализма превращались в своего рода язык-интерпретатор напряженных идеологических споров. Такой поворот проблемы не должен ускользать от исследователя: здесь еще раз сфера истории идей (политических, художественных, духовных) не совпадает полностью со сферой простейшего культурного творчества, и обе подлежат учету в своей собственной специфике и взаимосвязи.
Проникновение в толстовскую концепцию бытия – давно решаемая и всегда новая задача. Монография впервые как в отечественной, так и в мировой науке ставит ее с учетом различия между разными уровнями самопознания. В таком плане мировоззрение и поэтика Толстого ни разу не были предметом специального анализа. В этом новизна темы исследования. С другой стороны, к такой постановке вопроса подводит и современное состояние науки. Сошлемся на характеристику этого состояния в высказываниях авторитетных советских специалистов, в частности, на работу М.Б. Храпченко "Лев Толстой как художник". Здесь говорится о необходимости "дифференцированного отношения к различным сторонам этического учения Толстого", об огромной ценности "той высокой этической требовательности к человеку, которая выражена в произведениях Толстого", "Некоторым советским исследователям и критикам мысль о положительном восприятии в наши дни толстовских идей нравственного совершенствования человека представляется чуть ли не отступлением от марксизма. Однако товарищи эти не поняли всего глубокого значения положений… Программы нашей партии о том, что "коммунистическая мораль включает основные общечеловеческие нормы, которые выработаны народными массами на протяжении тысячелетий в борьбе с социальным гнетом и нравственными пороками... И именно поэтому мы, критически оценивая воззрения Толстого, воспринимаем то ценное, что содержится в нравственных принципах, выдвинутых им".
Материалом для анализа служили произведения, возможно более широко представляющие прозу писателя. Такой подбор материала обеспечивает надежность результатов, предотвращая односторонность и субъективный произвол. В центре внимания та проза, в которой особенно ощутимо сочетание и взаимодействие образов со стихией моральной проповеди. Подобный выбор связан с особой важностью для нашей темы толстовского принципа сопряжения "генерализации и мелочности". Поскольку глубинные художественные идеи Толстого выполняют роль философского осмысления жизни в специфических формах литературы, довольно часто приходилось привлекать для сравнения материал философских трактатов, а также соответствующих замечаний, разбросанных в дневниках и письмах писателя.
В соответствии с традицией отечественной науки изучаемая образная концепция ставится в непосредственную связь с породившей ее эпохой. При этом обязательно учитывается психологический склад, самоощущение писателя в мире, то, как он рассматривает свое жизненное призвание и роль в истории. Такой подход позволяет понять ценностно-смысловое содержание изучаемого творчества вплоть до конкретных частностей жанра, стиля и слова.
Однако следует помнить, что это содержание не всегда находит для себя прямой выход, оно может принимать крайне парадоксальные полемические формы. Поборник абсолютной оголенной правды Толстой бывает подвержен своеобразной динамике, его творческая мысль порою как бы пульсирует: исключительная сосредоточенность на каком-либо переживании вытесняет все остальное, заставляя преувеличивать роль одной стороны жизни при отсутствии должного внимания к другой. Такие моменты утраты внутреннего равновесия и убыли естественности должны учитываться при анализе образной концепции писателя. Их связь с феноменом "толстовщины", особой тенденциозности, свойственной писателю, очевидна, хотя до сих пор не была предметом специального описания.
Композиция работы определена ее задачей. Интерес к целостному изучению предмета обязывает всюду, где это возможно, уделять особое внимание подробностям и деталям – ведь через них явление предстает в его живой индивидуальности, а не мертвым схематическим единством. По той же причине простейшие категории самосознания Толстого рассмотрены не дифференцированно и специализированно – как рядоположенные проблемы, а в составе более общих проблем (онтологические предпосылки толстовской эстетики, образ человека, антропологические воззрения, структура стиля, динамика творческого сознания и пр.). Думается, что такой принцип изложения больше соответствует предмету работы.
Внутри той перспективы, построение которой было целью монографии, выявляются конкретные историко-литературные факты, до сих пор никем не изученные. Упомянем один из них: неизменная склонность художественной мысли Толстого к системности, гармонически примиряющей в себе проповедническое слово со словом художественным. Специально эта проблема рассматривается в главе "Проповедь и пластика".
Новые констатации одних фактов и новая интерпретация других, если их доказательность будет признана достаточной, могут быть использованы в учебной и справочной литературе.